Такие разные школы. Статьи, обсуждения.

[Barbarella]

Продолжаю предлагать Вашему вниманию, уважаемые мной мамы и папы, разнообразие образовательных практик на просторах Мира вообще и нашей Родины в частности. Давайте посмотрим, что еще такого интересного напридумывали лучшие умы человечества?

[Barbarella]

http://rusrep.ru/article/print/150065/

Установка программы

Ссылка на статью: http://rusrep.ru/2008/21/kak_vybrat_shkolu

Авторы: Татьяна Арефьева




Спроси любого родителя, как он выбирал школу для своего ребенка, и он зачастую ответит: «Искал поближе к дому». А между тем это решение на всю оставшуюся жизнь определяет отношения человека с миром. Мы исследовали две крайние, но одинаково результативные стратегии: жесткое воспитание интеллектуальной элиты в гимназии, наследующей принципы советской спецшколы, и мягкое развитие по оригинальной методике



Вариантов выбора школы не так много. Если исключить из списка унылые районные заведения и те, где за полторы тысячи евро в месяц вам предложат мрамор, безопасность и питание из лучших ресторанов города, останутся бывшие «спец» и частные авторские школы. Родитель с фантазией будет выбирать из двух последних и быстро обнаружит, что в одних — «жестких» — учат серьезно и гарантируют образование, приближающееся к университетскому; в других — «мягких» — казалось бы, ничему не учат, а только гладят по головке. «Жесткие» школы подходят детям с бойцовскими качествами и большим честолюбием. В  «мягкие» отдают детей мечтательных и нервных, не способных учиться ни в простой районной школе, ни в «спец» — да и вообще, кто сказал, что они могут учиться?

Чтобы понять, как выглядят такие школы и как там учат, мы взяли типичную «жесткую» гимназию на Юго-Западе столицы, из стен которой выходят будущие математики, биологи и историки с мировыми именами, и самую «мягкую» из известных нам поливановскую Малую школу. Опросили выпускников и составили картину. Оказалось: оба типа обучения результативны. Выпускники Малой школы и гимназии № 1543 в целом одинаково успешны в науке, бизнесе и взрослой жизни, но подход к этим трем аспектам бытия у них разный.

Гимназия № 1543: новый мир построит

На подходе к школе меня встречает запах разгоряченных детских тел. Уроки закончились, двор плотно завален портфелями, через них приходится переступать, балансируя на одной ноге. Их хозяева бесятся в отдалении, взрывая кроссовками и модными кедами только что засаженные газоны. В кабинете директора трясется потолок — кажется, что на втором этаже кидаются партами, но Юрий Владимирович Завельский держится невозмутимо. Ему 81, 33 года назад он основал 43-ю школу, которая сначала носила имя Гагарина, а в 1990-м превратилась в Московскую гимназию на Юго-Западе № 1543. «Я против строгостей в школе, против того, чтобы условности ребенка сковывали, — произносит он грассируя. — Я воспитывался и учился еще до войны. Это было сталинское время, и школа была жесткой. В самом понятии учебы дисциплина доминировала. Доминировала над жизнью каждого ребенка, каждого взрослого. И тем не менее — вам это может показаться странным — я вырос человеком демократических взглядов».

На школьном интернет-форуме отучившиеся в 1543-й анонимы высказываются прямо противоположно: «Людям, непохожим на остальных, цельным независимым личностям (не сочтите за нескромность) жить не давали. Давили как могли. Демократией даже в минимальных объемах не пахло»; «Для родителей идеальный вариант: недорого, отличное образование, хороший коллектив. Но подумайте о нас… Выбирая эту школу, вы дарите свое чадо ей. Или оно становится двоечником и его психика расшатана. Здесь любят смешать с грязью. И только тот факт, что в любой другой школе я буду отличником, заставляет не падать духом. Действительно: многие, перешедшие из 1543-й в разные — слабые и сильные — уч. заведения, резко вырастали в глазах других».

Я в недоумении. Дети во дворе выглядят счастливыми и даже слегка избалованными. Проблемы пубертата и внут­реннего конфликта с реальностью не отражаются на их возбужденных лицах. Отучившись в классической районной школе времен застоя, я умею распознавать плоды учительского тоталитаризма: мои одноклассники были какими-то серыми и ходили слегка сгорбившись. Прошу Завельского прокомментировать расхождение оценок ситуации.

«Гимназия — это образовательное учреждение, которое показано далеко не каждому ребенку, — говорит он. — Наша задача — подготовить для страны будущую научно-техническую и творческую интеллигенцию. Создать ту элиту, которая является локомотивом движения общества вперед, к определенной цели. Каждый, кто оканчивает гимназию 1543, конкурентоспособен при поступлении в любой, даже самый престижный вуз. Я работаю учителем с 1950 года и рассуждаю так: знания, которые получает ребенок, он должен быть способен защитить где угодно, когда угодно и перед кем угодно. Ребенок, поступающий в гимназию, должен обладать способностями, учебной мотивацией и хорошим здоровьем. Чтобы вооружить себя теми знаниями, о которых я говорю, нужно быть здоровым».

Здоровым! Как мне это раньше в голову не пришло? Сидя на перилах у входа в здание, наблюдая за естественной жизнью молодняка, я обратила внимание на крепкие ноги девчонок и энергичные прыжки парней. Подумала, что они похожи на юных москвичей 60-х годов прошлого века, выросших на экологически чистой картошке и натуральном молоке. Круглые щечки — так и хочется ущипнуть. Мальчики, правда, похилее, но к окончанию школы нагонят. Новая генерация умников с косой саженью в плечах.

«В нашей гимназии учиться трудно, такое образование вообще получить нелегко, — продолжает Юрий Владимирович. — Из всех видов труда, существующих на свете, учебный труд самый энергоемкий. Сдавать зачеты, экзамены, как это делают наши дети, не каждый взрослый готов. Приобщение к новым знаниям не дается легко. Именно поэтому для многих родителей и ребят наше заведение — жесткое».

Пытаюсь расспросить самих мучеников. «Да тут отлично! Особенно после простой школы. Если есть мозги, выжить можно», — говорит юноша лет 14 с челкой набок. Не думаю, что сегодня он займется уроками: его тянет за руку одноклассница. «Лишние люди быстро отсеиваются, — бормочет под нос классический очкарик. — Почему лишние? Не интересуются ничем, странно себя ведут, асоциально. У нас дружные классы, есть просто офигенные учителя, мы ездим в экспедиции и в лагерь. Такого ни у кого нет».

Хочу поговорить с девочками, но они проходят мимо по двое, по трое. В каждой группке — своя мода: эти в стиле чирлидерш (пресловутые крепкие ноги под радикальным мини), те, похоже, вырабатывают привычку к офисному дресс-коду, а вон та компания на зимние каникулы явно ездила в Лондон (вещи дешевые, но необычные). Наконец появляется одиночка в ярко-желтом сарафане колоколом. Она подходит мне как нестандарт — хотя бы по внешним признакам. Но не тут-то было. Ее окружает стайка парней, она крутится, задирает юбку, и в этом нет ничего дурного, поскольку у современной девушки под одной юбкой всегда найдется другая.

Ладно, подожду. Вытаскиваю сигарету, хочу прикурить, ветер сдувает пламя. Ловлю осуждающие взгляды. Действительно, на земле нет ни одного окурка. Группа учителей у ворот мирно беседует — без сигарет. Любопытства ради обхожу школу кругом, захожу в соседние дворы. По логике вещей там должны заседать группы вольнодумцев, передавая по кругу фляжку или косяк. Но нет. Эти дети действительно учатся. У них высокая мотивация, как говорил

Завельский, «созданная в семье сразу после рождения ребенка, сформированная в начальной школе, а потом — уже в рамках нашего учебного заведения».

Вечером начинаю вызванивать выпускников гимназии. Первые трое — два мальчика и девочка из разных выпусков — независимо друг от друга выдают бодрую агитку: и то здорово, и это. Почти слово в слово. Что пугает.

Слава богу, мой четвертый собеседник старается нарисовать объективную картину: официальные успехи отличников, обусловленные примерной посещаемостью, общественной активностью и стабильными пятерками, противопоставляет «личностному росту» троечников с прогулами. Причем и те и другие на фоне среднего школьника из средней школы казались гениями. И те и другие выигрывали призы на олимпиадах. Но поощрялись, понятное дело, только усердные.

Пятый телефонный разговор добавил недостающих красок. Мне попался гений из клана отверженных, не вылезавший из троек, писавший стихи. Из гимназии ему пришлось уйти из-за разногласий с учителем. Рана не затянулась до сих пор, хотя он отучился в Сорбонне и сейчас руководит креативным бюро в Торонто. Но он по-прежнему посылает учителю то ли приветы, то ли проклятия и в последний момент просит не называть его имя…

Эта внезапно начавшаяся и оборвавшаяся телефонными гудками истерика напомнила мне о подруге, закончившей известную московскую 57-й школу, в которой тоже учат не за страх, а за совесть. Она может часами рассказывать о том, как они ставили Шекспира и как божественно преподавал Расторгуев, а потом вдруг напьется и признается, что все ее комплексы порождены издевательствами учительницы английского. Представьте, она до сих пор учит этот язык. И до сих пор ей кажется, что она знает его плохо.

Вспоминаю слова Завельского: «На четверки и пятерки у нас, к сожалению, учатся немногие. Не каждый ребенок справляется с заданиями. Обучение проходит на моделях повышенной сложности. Предметы можно изучать на разном материале, мы же подбираем задания, которые заставляли бы ребенка размышлять. Откройте задачник — в конце списка упражнений есть несколько, помеченных звездочкой. Мы учим ребят на таких заданиях».

После разговора с директором я долго ходила по школе, подглядывала в щелки, подслушивала обрывки разговоров, ностальгировала по детству. Пока не уткнулась в самодельный плакат: «Бог любит дураков. Вот почему он наделал их так много».
(продолжение следует)

[Barbarella]

Малая школа: укроет от вьюг

Мне не давали покоя слова с интернет-форума 1543-й: «Если у ребенка есть какие-то особенности в характере и восприятии окружающего — жить ему спокойно в этой гимназии не дадут». Вариации этой фразы я встречала неоднократно — в обсуждениях других «сильных» школ, где качество подготовки ставилось во главу угла. И я отправилась в заведение, о котором одна родительница сказала: «Сдать детей Поливановой на качественное хранение, чтобы они не портились в обычной школе».

В Малой школе, которую придумала и создала Анна Константиновна Поливанова, мать четверых детей и бабушка бессчетного количества внуков, не ставят оценок. Здесь нет звонков и перемен, потому что дети слишком возбуждаются и потом плохо воспринимают материал. Собственно, и бегать в Малой школе негде: она совсем маленькая — всего несколько комнат. Сейчас там учится 60 человек.

Когда урок кончается, дети минут десять занимаются своими делами, потом приходит учитель и потихоньку начинает преподавать. Постепенно возвращается на свои места и включается в работу весь класс. Без напряжения. «У нас не сидят пряменько. Вот мы с вами разговариваем — вы же можете откинуться, положить ногу на ногу, подойти к окну. Так и они», — Анна Константиновна закуривает «Беломор» и внимательно смотрит на меня. Один из ее учеников в течение часа пел мне песню о том, как она объясняет математическую логику (которая заменяет в Малой школе арифметику с геометрией). «А потом мы подарили ей во-о-от такой мешок папирос. Она была рада».

Поливановская школа — очень скромное учебное заведение. Она живет на деньги родителей, и не зависима от государственной педагогики. «Нам нужна полная свобода от официальных программ, созданных кем угодно — но не нами. Мы должны быть свободны в том, чему учить, как учить за сколько времени. Нам не нужны придавленные дети и не вмешивающиеся в учебный процесс родители. Иначе как нам выяснить, как работать с детьми? Здесь — наша экспериментальная площадка», — говорит Анна Константиновна.

Первые пять минут я не понимаю, кто здесь ученик, а кто учитель. Мимо проходят люди со спокойными умными лицами, их движения размеренны, они негромко переговариваются. Все молодые. Как их различить? Наконец замечаю существо, по которому можно выстраивать систему координат: девочка меньше метра ростом. Уж она-то точно не может преподавать. Но во взгляде ее то же выражение: покой, уверенность, ум. Смотрит на собеседника, не отводя глаз, как только что Анна Константиновна. Оказывается, этому можно научить за девять месяцев — с сентября по май.

«Я отбираю ученика, глядя на родителя: в этом возрасте яблочко от яблони падает недалеко», — говорит Поливанова. Она не любит родительские собрания, терпеть не может вызывать семью «на ковер». Все вопросы решает до уроков, когда взрослые приводят детей в школу. «Если родитель знает, что его сынишка забыл сменку или что ему перед прогулкой обязательно надо надеть свитер, он может сказать об этом и учителю английского языка, и директору, и буфетчику. Мы все доступны».

Она считает, что в Малой школе работает естественный отсев. «Группа, которой подходит такая школа, ограниченна. Это социально смелые, независимые люди. Непохожесть нашей школы на другие настолько бьет в глаза, что само это работает на отбор: кафе без музыки мало кому нравится».

Мне хочется цитировать мамаш, которые в своих ЖЖ пишут: «Анна Константиновна Поливанова — этакое сумасбродное в самом лучшем смысле слова и притягательное божество. Ее прищур, ее морщины, голос, формулировки, ее юбки, ее беломорина — все волшебно, все прекрасно. Выяснилось, что, оказывается, другие дети, не только мой сын, тоже говорят: “В школе хорошо, потому что там интересно”. Причем не просто интересно, а именно что на уроках, и не на каких-то избранных — на всех! Сын поражает меня тем, как много и увлеченно он может говорить про уроки типа греческого (хотя назвать его хорошим учеником можно с натяжкой: не блещет), и по несколько раз в неделю я слышу такие спичи: “Наша школа самая лучшая, потому что все интересней и интересней”».

Давний выпускник Малой, ныне аспирант РГГУ, где параллельно преподает сама Поливанова и большая часть ее учителей, рассказывает о своем классе: «Ни у одного не было прямой дорожки в Малую. Все так натерпелись, такие истории можно было услышать! Сам я учился на Кутузовском: престижный район начала 90-х, дети новых русских, бандитов, жить мне там не давали. Я вовремя ушел. Лишившись меня, они друг на друга переключились — была поножовщина. А здесь проучился четыре года, поступил в институт без трудностей и на протяжении учебы ловил себя на том, что все это уже слышал. Где? Ну конечно, у Поливановой. В Малой дают разнообразные знания на институтском уровне. Кажется, что предметов в школе мало, но реально ты выходишь из нее с полным багажом».

Учащийся высшей ступени (старшеклассников, если их мало, объединяют в один класс) рассказывает мне о расписании. Учебный день состоит из двух пар, посвященных одному предмету. Вторник — библиотечный день. Суббота и воскресенье — выходные. Таким образом, старшеклассники учатся четыре дня в неделю. В эту вольницу заложено понимание необходимости дополнительных занятий для поступления в вуз. Младшие классы занимаются по более напряженному графику.

За пропуски не ругают. Не хочешь учиться — заставлять не будем. Здесь делают ставку на интерес — например, могут сказать: «Это очень увлекательная тема, но разбирать ее на уроке нет времени, можете вернуться к ней само­стоятельно». Понятно, на что уходит библиотечный день. Или — задаст ученик провокационный вопрос, надеясь смутить учителя, а в ответ получает еще два, куда более забористых. Так возникают стимул к познанию и диалог.

В Малой говорят, что, если человеку нравится быть одному, это хорошо. Некоторые классы дружны и поддерживают отношения после окончания школы. Некоторые состоят из принципиальных одиночек. «Мы скорее коллеги, чем друзья, — говорит ученик такого класса. — Никогда не касаемся личных тем, но это не мешает нам сообща решать учебные задачи. Нас в классе всего пятеро, причем одна девочка сразу ушла в экстернат, а один мальчик почти не ходит, а когда появляется, только мешает. Ему бы все шутить и выкрикивать на уроке».

Когда детей в школе мало, их особенности сразу видны. Понятно, что и обычная, и «сильная» школы стараются избавиться от проблемных индивидуумов. Поливанова никого не выгоняет. Она знает, что самый небрежный ученик, выйдя отсюда, будет вспоминать школу с нежностью, а легкость восприятия языков и сложных тем на стыке дисциплин сделает его хорошим студентом любого учебного заведения. Это кажется странным, но отсюда выпускники уходят и в технические вузы, несмотря на сильную лингвистическую составляющую методики Поливановой.

Среди минусов Малой школы — вовлеченность родителей в процесс. На них ложится значительная нагрузка. Нужно организовывать ребенку дополнительные занятия после школы (Поливанова на этом настаивает), следить за динамикой его интересов. Из-за отсутствия традиционного школьного диктата ребенок, от природы не трудолюбивый, может расслабиться и вовсе плюнуть на учебу.

Общее и различное

Небольшое социологическое наблюдение. Мне удалось поговорить с десятью учениками 1543-й гимназии и Малой школы. Гимназисты разговаривали более сдержанно, формально, точно отвечали на поставленные вопросы, не выходя за их рамки. Они почти не рассказывали забавных случаев, как бы боясь скомпрометировать школу. Не касались проблем внутри коллектива. При первом же «Спасибо! Вы мне очень помогли» дисциплинированно прощались. Ученики Малой рассказывали о ней взахлеб. Все мои попытки закончить беседу терпели поражение — они вспоминали: «А вот еще…», «Нет, подождите, был такой случай…» И хотя все десять школьников говорили на правильном русском языке, речь поливановцев изобиловала вольностями.

Итак, налицо две системы воспитания. И обе они достойны восхищения — особенно на фоне обычных районных школ. Из 1543-й и Малой выходят люди, умеющие мыслить и готовые к открытиям. Первая каждый год пополняет российскую интеллектуальную элиту сотней человек, вторая — в лучшем случае десятком. Степень успешности их учеников примерно одинакова, но в 1543-й учатся, сжав зубы, сильнейшие, а в Малой «три калеки» дискутируют с преподавателем в вольном режиме. Даже самый счастливый выпускник 1543-й обязательно вспомнит, как его заставляли что-то сделать, а он сопротивлялся. Мемуары поливановцев полны историй про то, как преподаватель сидел с учеником ночь напролет, пока тот не понял тему. Причем о беседе попросил сам ребенок.

«Сильные», а следовательно, «строгие», «жесткие» школы были популярны всегда. Родители пытались поддержать семейные традиции или, наоборот, искали школы-«лифты», способные поднять их чад из спальных районов на олимп зарождающегося бизнеса. И в первую очередь их привлекали школы физико-математические и с углубленным изучением иностранного языка. Дисциплина приветствовалась: ребенок должен привыкать к тяготам жизни и учиться конкурентной борьбе.

Создававшиеся параллельно вальдорфские и прочие развивающие школы приравнивались к советским «школам дураков», созданным для детей с какими-то проблемами. Если ты болен, нервозен, излишне чувствителен — иди туда и признай, что в мире быстро строящегося капитализма тебе не место.

Кирилл Германович Митрофанов, заведующий кафедрой методики преподавания истории Московского городского педагогического университета, говорит, что интерес к образованию, получаемому детьми, свидетельствует о неразвитом пенсионном законодательстве. «Чем лучше работает пенсионная система, тем меньше интерес родителей к будущим профессиональным успехам детей. В обществе без пенсий ребенок должен содержать стареющих членов семьи. Отсюда же и вопросы о нравственности, о помощи немощным, больным».

Наши пенсии сегодня переживают не лучшие времена, но часть родителей все же обращает взгляды на «мягкие» школы, у которых есть определенный минус: оттуда выходят люди, не знакомые с теорией и практикой конкуренции. У Поливановой каждый ребенок учится по инди­видуальной программе и не стремится стать лучшим. Школа внушает ему, что он и так хорош по определению, и это вступает в противоречие с понятием успешности. «Успешный человек не будет протестовать — он встраивается. Он обладает гражданской лояльностью и патриотизмом. Для успешности в современном обществе нужна мобильность, сверхактивность и умение принимать решения», — говорит Кирилл Митрофанов. В характере, воспитанном «мягкими» школами, возможно, отсутствует активность, зато протеста предостаточно — еще один минус, который наверняка не позволит их выпускникам быстро взбежать по карьерной лестнице.

Ответственность за выбор школы лежит на родителях. Какими они хотят видеть своего ребенка? Готовым защитить свои знания в любых условиях (ключевое слово — «защитить») или мыслящим самостоятельно и стоящим отдельно? В системе такие личности обычно успеха не добиваются. Зато порой встают над ней и становятся харизматическими фигурами. В любом случае они вынуждены строить свой, особый мир, а это не всегда легко.

Фотографии: Оксана Юшко для «РР», Сергей Анисимов для «РР»

[Barbarella]

Не дождавшись откликов, публикую еще одну статью. Она о буднях "простого" учителя геграфии в районной московской школе.
Анонс:
"Мы относимся к школе как к черному ящику: закладываем туда детей, деньги, стандарты, педагогические кадры, потом вынимаем отметки и результаты ЕГЭ. Что происходит внутри этого ящика, мало кого волнует. Государство беспокоит, насколько экономно расходуются средства, а родители интересуются, тройку или четверку получило их чадо и каковы его шансы поступить в вуз на бесплатное отделение. Чтобы заглянуть в этот черный ящик, сотрудник «Русского Репортера» целый год проработал учителем географии в обычной районной школе. "

[Barbarella]

http://rusrep.ru/article/2012/08/29/korrida

Учебный год: коррида

Что понял корреспондент «РР», пока работал учителем географии
Мы относимся к школе как к черному ящику: закладываем туда детей, деньги, стандарты, педагогические кадры, потом вынимаем отметки и результаты ЕГЭ. Что происходит внутри этого ящика, мало кого волнует. Государство беспокоит, насколько экономно расходуются средства, а родители интересуются, тройку или четверку получило их чадо и каковы его шансы поступить в вуз на бесплатное отделение. Чтобы заглянуть в этот черный ящик, сотрудник «РР» целый год проработал учителем географии в обычной районной школе.
Григорий Тарасевич

29 августа 2012, №34 (263) размер текста: aaa

— Здравствуйте! Начинаем урок. Пожалуйста, потише. Повторяю: мы начинаем урок. Рад всех вас видеть. Наша сегодняшняя тема…
— А уж как мы рады…
— Здравствуйте, Григорий Васильевич!
— Сегодня опять контрольная будет? Не хотим…
— Он не Васильевич, он Витальевич!
— Привет, Григорий! Можно я вас без отчества называть буду?
— Мне надо выйти в туалет…
— Он у меня рюкзак забрал…
— А правда, что все американцы тупые?
— Какой марки у вас телефон?
— Вы сегодня в новой рубашке? Модная, наверное…
— Здравствуйте, Григорий Витальевич…
Я учитель географии. Мне нравится произносить это словосочетание. Есть в нем что-то благородно-старомодное. Все вокруг «менеджеры проектов», «копирайтеры» и «мерчендайзеры». На этом фоне «учитель географии» звучит почти как «земский врач» или даже «статский советник».

Это звание я получил случайно. Один мой знакомый работает психологом в районной школе. Перед началом прошлого учебного года выяснилось, что им нужен учитель географии: «Школа у нас маленькая, поэтому занятость, скорее всего, один-два дня в неделю. Контингент разнообразный…»
Так начался эксперимент, который растянулся на целый учебный год.
 
Очень районная школа
Изучаю сайт школы, где мне предлагают работать. Самое увлекательное — публичный доклад руководства. Сейчас директоров обязали ежегодно писать отчет и вывешивать его в интернете. Обычно это победные реляции в духе «удалось повысить…» и «наше учебное заведение славится своими традициями…». Здесь нечто другое:
«За последние годы школа во многом утратила доверие жителей окружающего микрорайона, что наряду с ухудшающейся демографической ситуацией привело к постоянному оттоку учащихся».
«Установившийся в школе в 2000-х годах “баланс сил” обеспечивал высокую лояльность учащихся к школе как к месту, где те учащиеся, которые не хотели учиться, чувствовали себя комфортно. Они во многом задавали тон в классных коллективах. Ценность учения была потеряна, основной стала ценность получения любым путем положительной оценки. Именно на получение отметок — без привязки к реальной их “стоимости”, реальным знаниям — было ориентировано большинство учащихся. Именно положительная отметка стала школьной валютой, “платой” за безопасность всех субъектов образования в школе».
«Школа проиграла как “фабрика ценностей” другим, более сильным субъектам: СМИ, интернету, дворовым компаниям (общностям). Влияние их на сознание детей было и остается несопоставимо сильнее, чем влияние школы. Смыслы и ценности школы стали для учащихся вторичными, неважными, игнорируемыми».
Документ подробно описывал классическую «районную школу» с типовым набором недостатков. Таких тысячи и тысячи. Только обычно их проблемы спрятаны за толстыми школьными стенами. А здесь директор обладает какой-то поразительной рефлексией.
Такой мегаполис, как Москва, — это место, где плохую школу получить легче всего. В каком-нибудь городке на двадцать тысяч жителей школа представляет собой усредненный срез общества: есть сильные, есть слабые — всех понемножку. А в Москве начинает работать негативная селекция.
Школ в городе много: не понравилась ближайшая — можно ездить учиться за пару остановок метро, и там будут кружки, проекты, вузовские преподаватели, тренажерные залы и прочие атрибуты престижа. В итоге в неудачной школе остаются лишь те ученики, чьим родителям наплевать на качество обучения.
То же самое и с учителями. Ярких и талантливых людей сманивают более динамичные школы, привлекая творческой атмосферой, драйвом, деньгами и мотивированными учениками. В итоге получаются эдакие педагогические отстойники. Наверное, школа, в которую отправился я, еще недавно была именно такой.
Но революция уже успела случиться. Полным ходом идет радикальный ремонт. Старая мебель беспощадно выбрасывается. Какие-то дизайнерские круглые окна, каждый этаж со своей цветовой гаммой, учительскую на втором этаже соединяет с учительской на третьем винтовая лестница, в классах прозрачные двери…
Ну и сам директор. Таких я раньше никогда не встречал. Есть пожилые харизматики, эдакие гуру, которым поклоняется весь педагогический состав. Другой типаж — «эффективные менеджеры», прекрасно решающие материальные вопросы, а содержание школы отдающие на откуп педагогам. Еще один вариант — «железные леди», суровые тетушки, от голоса которых начинают дрожать даже ветераны чеченской войны.

Тут ни то, ни другое, ни третье. Меня встречает молодой человек («Вы не думайте, мне уже сорок лет, просто выгляжу очень молодо») в джинсах и вельветовом пиджаке. В школу он попал из Министерства науки и образования — надоела чиновничья работа, захотелось чего-то настоящего.
Естественно, новоявленному директору хорошую школу никто бы не дал. Досталась обычная «районка» на западе Москвы. Вокруг хрущевские пятиэтажки, полузаброшенные гаражи. И соответствующий контингент сотрудников, больше всего на свете боящийся каких-либо перемен.
Наверное, это самая большая проблема российского образования: тысячи училок, чья профессиональная деформация началась еще в педагогическом институте и продолжалась десятилетиями в районных школах. Консервативные, агрессивные, малограмотные… Что с ними делать? Переучивать практически невозможно. Увольнять не позволяет закон. Моему директору повезло.
— Они как-то сами все ушли. В один момент уволились. И чего только они потом про меня не писали! И что секта у меня, и что-то еще. Только про то, что пью кровь христианских младенцев, не было. Может быть, эрудиции не хватило. И мне надо было буквально за несколько дней до начала учебного года искать всю команду.
Может быть, это его и спасло. Та команда, которая начала формироваться на скорую руку, оказалась довольно удачной. Очень много молодых, много мужчин, много выпускников МГУ. Какие-то все добрые и успешные.
Вот Лиза, дивной красоты учительница русского языка и литературы. По совместительству актриса. Актерский опыт позволяет удерживать внимание даже особо буйных подростков. Она привела в школу своего друга Фамиля, тоже актера и при этом биолога. Рост под два метра плюс убийственное мужское обаяние и знание предмета — все-таки выпускник факультета биоинформатики МГУ. Обществознание и историю ведет Андрей, лидер единственного в стране независимого профсоюза учителей, весь такой оппозиционер — я не раз встречал его с мегафоном на митингах. Мне попалось исследование рынка подросткового труда, которое под его руководством делали десятиклассники. Тянет на зрелую студенческую работу.
— Как вы вообще людей набираете? — интересуюсь я у директора.
— Да по-разному. Иногда вот стресс-тест делаю.
— Это как?
— А вот так, — и директор с размаху бьет ладонью по столу, получается эффектно. — Понимаете, на уроке всякое может случиться. Нужно быть готовым.
— Работает?
— Работает. Только рука болит потом.
— А зачем я вам нужен как учитель географии? Все-таки у меня и образование не то, и с обычными школьниками я никогда не работал.
— Нам необходим человек с харизмой, — говорит директор.
Я слегка задумался. Есть ли у меня харизма? Борода, усы, очки… Для харизмы этого хватает или нет? Но раз директор говорит…
— Вообще-то я вас официально не имею права в школу брать: у вас же нет педагогического образования. Но не отправлять же вас на курсы повышения квалификации, это было бы негуманно.
— Подождите, но когда Медведев был президентом, он в послании Федеральному собранию говорил — как сейчас помню, — надо привлекать к работе в школе представителей других профессий.
— Говорил. Дважды. Я тогда в Министерстве образования работал… Вот мы это и реализуем.
Выясняется, что вместе со мной будет работать еще один географ — Аня, точнее, Анна Николаевна. Прелестная девушка, у которой есть кандидатская степень (географический факультет МГУ) и любимый муж (я заметил: они созваниваются на каждой перемене). Для полноты харизмы ей не хватает бороды, усов и очков. Наверное, я нужен, чтобы компенсировать этот недостаток.

[Barbarella]

(продолжение)
Дайте нам сникерс
Мой первый урок. Вроде лет мне уже немало, всякое повидал. Но дико волнуюсь. До дрожи в конечностях. Я честно готовился, даже расписал приветственное слово. Долго думал над формой обращения: «Здравствуйте, дети!», «Здравствуйте, друзья!», «Здравствуйте, ребята!» — что выбрать?
«Детей» и «ребят» я отмел сразу: сразу задается взгляд сверху вниз. Как будто не с людьми работаешь, а с какими-то слаборазвитыми существами типа кошек или черепах. «Друзья» тоже не подходит — звучит по-пионерски наигранно.
Мне казалось, что лучшее обращение — «Коллеги!». Этим хотелось подчеркнуть, что, мол, не просто я вас учу уму-разуму, а мы вместе делаем общее дело. Так обращаются профессора к студентам в хороших университетах.

Собираю все свое мужество в кулак:
— Уважаемые коллеги!
Аудитория реагирует совсем не так, как я ожидал:
— Ха-ха-ха…
— Кто? Калеки?
— Мы не калеки! У калек ноги нету или руки, а у нас есть. Вот посмотрите: одна моя нога, вторая, третья…
Пытаюсь начать заново:
— Здравствуйте! Меня зовут Григорий Тарасевич. Как у вас принято в школе — Григорий Витальевич.
— То есть Гриша. Гришаня. Можно я так вас буду называть? — отзывается с задней парты кавказский юноша Мамука.
За весь урок я так и не понял: он мне хамит или со мной заигрывает? Кажется, он и сам не понимает.
— Нет, так меня называть не надо. Давайте ограничимся Григорием. И лучше на «вы». Кстати, вы знаете, что обращение по имени-отчеству существует далеко не везде. Есть особенности культурной нормы, связанные с устройством общества…
С первой парты звучит неразборчивая тирада. Отчетливо слышно только слово «пиз…ц».
— Давайте только не будем ругаться матом!
— Ну ладно…
На задней парте раскладывают карты.
— Сыграем?
Ухватываюсь за это:
— Сыграем! Только в другую игру.
— И по нашим правилам, — подхватывает Анна Николаевна.
Нас проверяют на вшивость. Остается только обороняться. Достаю приготовленные вопросы — что-то вроде игры «Что? Где? Когда?». Со скандалом и бардаком разбиваю класс на команды.
«Назовите столицу страны, которая граничит с Россией на северо-западе. Эта страна еще знаменита своими мобильными телефонами».
— Венгрия или Румыния! — радостно сообщает одна команда.
— Если телефоны, значит, Китай, а столица у них, кажется, Пекин.
— Скажите, а речь идет о сухопутной границе? — шепотом интересуется девочка с первой парты. Подозреваю в ней отличницу. Впрочем, в качестве ответа ее команда выдала «Осло».
Вскоре вопросы им надоедают. Мой первый урок разваливается к черту. Задняя парта снова достает игральные карты; юноша, повернувшись ко мне спиной, набирает эсэмэску; кто-то читает глянцевый журнал; две девочки красят друг другу ногти.
— Мне нужно выйти! Срочно! В туалет! — голосит миловидная барышня в фиолетовых джинсах.
Пытаюсь ее успокоить:
— Потерпи немножко, скоро урок закончится. Лучше доделай задание…
— Не отпустите?! Тогда я буду это делать здесь, — она встает и усаживается на корточки в углу класса. С ужасом представляю, что может произойти дальше. Мне хочется куда-то бежать, кричать, биться головой о стенку. К счастью, раздается звонок.
По дороге домой встречаю группу девятиклассников.
— Ребята, давайте поговорим. Что сделать, чтобы наши уроки не были такими бардачными?
— Вот вы игру устроили, а раз игра, то должен быть какой-то приз. Пусть условный, пусть одна конфета. Но тогда был бы стимул.
— Надо бы всем давать по сникерсу. Тогда мы вас будем слушать.
— Подождите, — пытаюсь я поддержать тему сникерса. — Это же нарушение экономической логики. Я вам оказываю услугу. И я вам должен что-то дарить за то, что вы этой услугой пользуетесь?! Это то же самое, как если бы вы пришли в магазин, взяли сникерс и потребовали бы деньги за то, что вы его едите.
— Но у нас же бесплатное образование?..
Итак, я имею:
— очень районная школа;
— очень сложный класс;
— урок географии, поставленный последним сразу после физкультуры.
Настоящий вызов. Бодрит.
 
Нечеловеческая Россия
— Запишите тему сегодняшнего урока: «Сельское хозяйство». Начнем с совсем простого вопроса. Скажите, что вы сегодня ели на завтрак?
— Йогурт!
— Я вообще не завтракаю!
— Бутерброды ел, а с чем, не помню.
— Кофе и сигареты!
— Это мое лично дело. Почему я должна перед вами отчитываться?!
Ну вот… Пытаюсь вырулить обратно:
— Хорошо, а кто-то ел сегодня утром кашу?
— Я ел!
— Отлично. Какие виды каши вы знаете?
— Манная!
— Манная — гадость, овсянка лучше.
— Гречка вкуснее.
— Перловка…
Ух… Теперь можно плавно переходить к сельскохозяйственным культурам и местам их выращивания. Перловка делается из ячменя, манка — из пшеницы, кукуруза растет на юге России, а рожь — на севере... На этот раз получилось. Но не факт, что получится в следующий раз, когда мы от сельского хозяйства перейдем к прочим отраслям экономики.
Представьте себе подростка, у которого мозг взрывается от половых гормонов и поисков смысла жизни. А тут вы ему: «В лесной комплекс объединена группа отраслей народного хозяйства, связанных с заготовкой, механической и химической обработкой древесного сырья…» Каждую секунду я боюсь вопроса: «А зачем мы должны это все изучать?» Боюсь потому, что сам не до конца понимаю ответ.

Содержание школьных предметов — тема, выключенная из общественного обсуждения. Иногда вспоминают про историю, причем в контексте каких-то мифических фальсификаций. Из-за проекта стандарта для старших классов какое-то время обсуждалась литература: мол, хотят лишить наших деток Толстого с Достоевским. И уж точно никто не вспоминает о географии.
До девятого класса все еще ничего: горы, реки, моря, народы мира и прочая романтика. В десятом и одиннадцатом классах переливаются всеми цветами радуги страны мира. Хорошо начинать урок словами:
— Обратите внимание на страну Мали в Африке. Нашли на карте? Так вот, вчера, когда у вас был урок физкультуры, племена туарегов, живущие на севере Мали, подняли восстание и провозгласили новое государство под названием Азавад. Между прочим, отхватили кусок в восемьсот тысяч квадратных километров. Вот что сообщают по этому поводу информационные агентства…
Это жизнь. Это интересно. Но это в десятом-одиннадцатом. А вот девятому классу не повезло: у них «Экономическая география России». С точки зрения учебника в нашей стране нет политики, нет алкоголизма, нет бизнеса, нет мигрантов, нет супермаркетов, нет радостей и трагедий, нет богатых и бедных.
Вместо этого россияне осуществляют трудовую деятельность в рамках межотраслевых производственных комплексов народного хозяйства. В редкие минуты досуга трудящиеся предаются декоративно-прикладному творчеству. Это какая-то нечеловеческая Россия.
По идее, именно на этих уроках школьники должны учиться самому главному — пониманию своей страны. Но целый год бедные девятиклассники изучают некие «экономические районы». Этот конструкт был придуманы еще в 20-е годы для нужд электрификации и индустриализации, а потом так и остался основой для описания страны.
Конечно, знание главных месторождений коксующегося угля — это, наверное, важно. Но время, выделяемое на уголь, можно было потратить на куда более важные для подростка вещи, которых нет в программе. Ну, например:
— политическую географию России, территориальное устройство, органы управления отраслями и регионами. Про это нет ни строчки! В учебнике нет даже таких понятий, как субъект Федерации или федеральный округ;
— мир профессий и рынок труда. Вообще-то большинство ребят именно в девятом классе выбирают свою специальность, только никто не собирается им в этом помогать;
— актуальную историю страны, последние годы ее развития. Немножко современной истории России проходят в конце одиннадцатого класса (правда, это мало кто замечает: на носу ЕГЭ). А уж про историю отдельных регионов никто и не вспоминает;
— социальную географию, то есть жизнь людей в разных частях страны. Это тоже остается за кадром учебного курса, в котором чугун и удобрения куда важнее человека.
Но я все-таки учитель-новичок и поначалу стараюсь следовать главам учебника. С магистрального методического пути меня сносит на Кавказ. Дойдя до строк: «Особенность горных районов Северного Кавказа — широкое развитие народных художественных промыслов», я захлопнул учебник и принялся готовить свой собственный урок. Там были и терроризм, и безработица, и федеральные дотации, и хитросплетения межнациональных отношений. Была и война.
— Вот представьте, идете вы по Грозному. Это огромный город. Не такой, конечно, как Москва, но все равно — сотни тысяч жителей. Час идете, два идете и не видите ни одного здания, которое не было бы разрушено бомбами или снарядами. Под этими развалинами остались люди… А еще запах. Тонны каменной пыли, витающие в воздухе…
Тут я замечаю, что в классе происходит нечто странное. Никто не шушукается, не изучает свой мобильный. Они молча слушают меня. И, кажется, понимают. Это слегка непривычно.

 
Белые и черные
Мигранты в российской школе — тема злободневная. К нам едут и будут продолжать ехать. Это неизбежно. Весь вопрос в том, насколько наше общество может интегрировать приезжих. Главный институт этой интеграции — школа. Даже не главный, а практически единственный.
Есть миф, гласящий, что в школьном классе нет «черных» и «белых», а есть просто ученики. Мол, все межнациональные проблемы — это у взрослых, а дети — они вне национальностей. Другая версия гласит, что в школах идет война между национальными группировками: дагестанцы терроризируют русских, русские — узбеков и так далее.
Все это ложь. Реальность гораздо сложнее.
В девятом классе у меня «нерусских» человека четыре. Или пять. Или три. Точной цифры назвать не могу, ибо национальная идентичность подростка — штука эфемерная. Вот девочка с чисто грузинским именем — допустим, Манана Чхеидзе, — черноглазая, черноволосая, с крупным носом. Формально грузинка. Реально — абсолютно русская. Национальная проблема выключена из ее сознания, куда больше ее волнует, что с ней мало дружат мальчики, что у нее плохие оценки, что она не поступит в медицинский институт.
Если же национальная самоидентификация пробуждается, то проявляться она может в самых разных формах. В девятом есть два юноши — осетин и, кажется, узбек. Свою этническую непохожесть они пытаются доказать через учебу: первые парты всегда оккупированы ими, они готовы зубрить, готовы отчаянно бороться за хорошую отметку.
В десятом классе эта ниша занята двумя молдаванками и казашкой. Я вообще не люблю патологических отличниц. Как-то решил их проучить: выдал карту мира советских времен и потребовал показать Сербию, Хорватию, Македонию и Черногорию. Ничего, минут через пятнадцать они четко указали мне на месте единой Югославии все новые государства.
Но в том же десятом классе есть национальная группировка, которую можно условно назвать «кавказской» (туда еще периодически попадает девочка из Северной Кореи). В ней армяне и азербайджанцы фактически выстроили отдельный класс со своей структурой, своими умниками, тихонями, смутьянами и лидерами. Со «славянской» частью класса нет ни вражды, ни даже конкуренции. Они просто существуют двумя разными группами с разными стилями мышления.

Урок политической географии. Монархия, республика, демократические выборы.
— Гурген, скажи, а что бы ты делал, если бы тебя избрали президентом?
— Как что?! Я бы позвал старших — пусть они правят.
— А если бы оказалось, что ты самый старший?
Гурген задумывается. Ситуация для него непривычная. Вздыхает:
— Ну ладно, стал бы править сам…
— Теперь представь, что истекает твой президентский срок и скоро новые выборы. Появляется человек, — я киваю на юношу в соседнем ряду, — который призывает избирателей голосовать за него. Он говорит, что будет править лучше тебя. Как бы ты на это отреагировал?
— Я? Скажу, что он пустозвон!
Национальность у школьников есть. Она в гормонах, в семейной культуре, в политических установках. Даже карту мира пришлось корректировать с учетом национальных интересов: я демократический преподаватель, и по результатам голосования Армения, Грузия и Азербайджан оказались причислены к европейским государствам, а Приднестровье так и не получило независимость от Молдавии. Зато карабахскую проблему удалось решить полюбовно:
— Ну что же вы у нас Нагорный Карабах отобрали? Ах, как нехорошо! — произносит азербайджанец Камран, обнимая своего друга армянина Гургена. Оба заливисто смеются.
За весь год не было даже намека на национальное пренебрежение. Точнее, был один эпизод. В девятом классе. Русские девочки почему-то обиделись на азиатского мальчика. Начали кричать что-то в духе: «Убирайся, откуда приехал, черножопый!»
Я попросил их остаться после урока. Объясняю:
— Вы можете сколько угодно с ним ругаться, даже оскорбить его можете, если совсем разозлились. Но национальность трогать нельзя. Это неприлично. Это как… Ну, как упрекать девушку в том, что она толстая или, наоборот, худая…
Больше подобных ситуаций не повторялось. Сомневаюсь, что это моя заслуга. Но если я хоть чуть-чуть повлиял на этих девушек, то уже ради одного этого стоило идти работать в школу.
С детьми надо говорить о национальностях. Они в этом вопросе не так уж и глупы. После урока по географии Африки показываю фильм «Отель Руанда». Про чудовищную резню 1994 года, когда одна местная народность, хуту, истребляла другую — тутси. За сто дней были убиты больше полумиллиона человек.
Когда на экране появляются боевики с мачете, девочка Ира поднимает руку:
— Я никак не могу понять, чем хуту отличаются от тутси?
Начинаю объяснять:
— В этом все и дело. Оба этноса очень близки, у них сходная внешность, практически одинаковый язык. Есть версия, что лет пятьсот назад они были одним народом. Европеец вообще не сможет отличить тутси от хуту…
Класс взрывается:
— Это как молдаване и гагаузы?!
— Как грузины и осетины?!
— Как кумыки и даргинцы?!
— Как русские и украинцы?!
 
Финал
Все-таки работа учителем — это настоящее мужское занятие. Я не понимаю, почему у нас процентов восемьдесят педагогов — женщины. Урок можно сравнить с рукопашным боем, с сафари, с корридой. Хочется выйти из него победителем.
Я разбираю записки, которые ребята оставили мне в конце года. «Я даже не знала, что вы не преподаватель, а журналист. Мне кажется, вы безупречно справлялись со своей задачей. На первых занятиях вы были немного стеснительным, а сейчас более раскованный. И это хорошо!» «Как человек, вы хороший, но как преподаватель — нужно быть строже…»
Вот некий итог одного учебного года. Мне хочется об очень многом написать. О том, какие жуткие проблемы у подростков с самооценкой. Как мучаются они из-за отметок. Как им патологически не хватает взрослых собеседников. А еще о том, как мы готовили национальные блюда и меня научили делать настоящие хинкали. Но объем журнала ограничен. Придется написать об этом как-нибудь потом.

Продолжение текста ждите в ближайшее время на нашем сайте!

[Valensia]

очень интересная статья про опыт yчителя географии. интересно где такие школы с такими yчителями как в этой статье?)))

[Lia]

Barbarella, спасибо! очень интересно,  с удовольствем прочла. Опыт одобрительно кивает головой)

[Barbarella]

Valensia, с такими - это как учитель географии? или нет ;)

[Barbarella]

Valensia, конкретно этот учитель вот он ;))) https://www.facebook.com/gri.tarasevich
продолжает себе писать статьи в Русский Репортер и делать разные другие интересные дела, вроде Летней Школы, куда понаехало в этом году более 200 разного рода ученых и они давали друг другу и прочим заинтересованным лицам мастер-классы ;)

[Barbarella]

Lia, читается как детектив, верно? ;)

[Valensia]

Barbarella,и этот, и те дрyгие, которых он в статье описывал. закончившие мгy, молодые и активные. насколько я знаю по рассказам нескольких подрyг молодых yчительниц, после определенного количества "отработанных лет" энергия, энтyзиазм, рвение yгасает "благодаря" педагогическомy коллективy, а чаще всего администрации школы.
а тyт прям чyдо директор описан какойто, и коллектив расчyдесный.....

[Barbarella]

Valensia, это начало! а вот останется ли дальше школа такой же "дышащей", зависит от управления.
Москва большая, у них буйных больше... интересно, а у нас есть? пожалуй, только Попов на ум приходит, как шагающий "не в ногу".

[Valensia]

Barbarella,я чтот как обычно с конца начинаю)))
теперь прочитала первyю статью.. ох как школа Поливановой понравилась.. пошла в инете искать где ж она находится.... и была yдивлена. в одной станции метро от того места, где мы жили год назад. вот знала бы, не переезжала из Москвы)))) шyчy конечно, некоторые обстаятельства жизни выше наших желаний, но Поливановская методика приглянyлась.
Может вы в кyрсе как Поливановой yдалось в бюрокартическом смысле быть выше системы? это частная школа считается? по какомy правy и принципy аттестаты выдаются там?

[Valensia]

Barbarella,вот кстати нашла отличная беседа с Поливановой.. я бы целиком ее скопировала в темкy об образовании какyю-нибyдь)))
http://www.rusrep.ru/article/2012/11/27/scool