КАК воспитывать ребенка

Любить ребенка — это и значит увидеть в его поступках попытки получения, набирания жизненного опыта и помочь ему в этом.

И если мы увидим в поступках ребенка получение опыта, то поймем, что ребенка не за что критиковать. Действительно, за что его критиковать? За то, что он еще не умеет, не знает, как правильно? За то, что пробует? За то, что у него не получается? Но у кого — сразу все получается?

Но если мы, родители, осознаем, что ребенок всего-навсего получает тот опыт, которого у него еще нет, тогда у нас другая задача — не оценить его неумелость, а помочь ему набрать, пройти этот опыт с меньшим количеством ошибок и неудач.

И нам, взрослым, понимая, что у ребенка отсутствует жизненный опыт и вся его жизнь и есть набор, получение этого опыта, нужно признать, как факт, что ребенок еще много чего натворит в своей (и нашей!) жизни.

Он обязательно разломает игрушки или что-то из предметов домашнего обихода, — чтобы понять, как это сделано. Он что-то разобьет, порвет, испачкает — осваиваясь в этом мире, учась что-то делать.

Он «испортит» (с нашей, родительской позиции!) много вещей своим вмешательством, изучением, влекомый освоением окружающего мира. Он наделает еще кучу ошибок, совершит массу глупостей — потому что еще не умеет поступать правильно.

Нас ожидает такая интересная жизнь! Скучать нам не придется! Просто давай относиться к этим вещам более мудро и спокойно.

Ребенок учится жить — это прекрасно!

(Маруся Светлова)

Naddinka,+ Вам, полезно почитать!

Brigitte
Naddinka,+ Вам, полезно почитать!

Сама зубрю )

Naddinka, читаю тебя и автора статей, понимаю, у меня золотые дети
как много всего они не делают
оказывается их так легко любить :смеется: оказывается бывает и хуже

Любить ребенка - это ...увидеть мотивы
===========================

Но ведь он не только набирается опыта, как вы говорите, он еще дерзит, не слушается, дерется, берет чужое. Он много чего творит, что не вписывается в «набирание» опыта. А как же с этими поступками быть? — Именно так часто звучит вопрос родителей.

И ответ на этот вопрос прост — сначала нам нужно понять, что стоит за этими поступками? Почему ребенок их делает? И это осознание поможет нам решить — что делать с такими поступками.

Ведь у каждого поступка есть некие причины, есть мотивы, которые и заставляют ребенка делать это. И если мы не разберемся — почему ребенок так поступает, мы не сможем правильно отреагировать.

И я обращаю твое внимание на то, что раньше, в воспитании «по-старому», в ответ на плохое поведение ребенка мы осуждали, читали нотации, ругали, наказывали. Мы что-то делали. Мы совершали какие-то действия по отношению к ребенку.И в нашем новом отношении к ребенку — нам надо сразу не делать, а понять — почему он это сделал? В этом принципиальная разница в отношении к поступкам детей.

Глупо и неправильно сразу выдавать какую-то реакцию на поступок ребенка, если ты не понял — почему это произошло? Что на самом деле произошло? Произошло ли что-то действительно плохое — или это оценка с высоты твоего родительского положения? Может, поступок — это тот жизненный опыт, который проходит ребенок? Нам не нужна поспешность, если мы сами не хотим выглядеть глупыми и ограниченными (какими нас видят иногда многие дети!) после наших «мудрых» и «педагогичных» действий.Нам нужно понять, что стоит за поступком ребенка. Нам нужно понять мотивы его поведения. Только тогда мы можем правильно и грамотно отреагировать на поступок ребенка.

И первое, что нам нужно понять, это на кого направлено плохое поведение ребенка. Кому он вредит, на кого нацелена его агрессия? Кому становится плохо от его поведения? Мы говорили с тобой об этом много раз — мы своим отношением к детям очень часто сами создаем их ответные реакции, поступки, которые потом сами же и считаем плохими. Поэтому, прежде чем действовать, применяя какие-то воздействия на ребенка, нужно понять — не сами ли мы создали такое поведение.

Если поступки, плохое поведение ребенка направлено на тебя, то, может быть, ребенка не устраивают ваши отношения? Может быть, он добивается, чтобы ты обратил на него внимание? Может быть, он мстит за что-то? Тогда чем ты вызвал эту агрессию ребенка? Какие ты действия совершал в отношении его? Где ты его задевал, если он сейчас стремится задеть тебя? Где ты его игнорировал, если он сейчас игнорирует твои просьбы? Чем ты вызвал такое отношение к себе?

Может быть, его поведение направлено на бабушку? Почему именно на нее? Может, бабушка сама довела до этого ребенка своим «воспитанием» и получает в ответ отклик? Может быть, поступки направлены на младшего ребенка? Может быть, он самоутверждается на брате? Тогда — хватает ли ему любви и принятия от родителей — если он старается унизить брата, чтобы ощутить свою ценность и значимость? Может быть, он ревнует брата? Может, завидует — тогда чему? Чего ему не хватает в отношениях, если он срывается на другом?

Очень часто агрессия ребенка направлена на самого себя. Мы уже знаем, что дети, недовольные собой, перегруженные чувством вины, считая себя очень плохими, сами себя как бы наказывают новыми и новыми плохими поступками. Но если это так, их не ругать надо, а помочь вернуть веру в себя — хороших.

Каждый поступок ребенка действительно имеет некую причину, побудительный мотив.
Ребенок разбил в школе окно — почему? Почему он оказался в группе детей, которые стояли и бросали камни? Что он находит там? Почему именно он отличился? Ему так важно отличаться? Ему так нужно одобрение сверстников? Почему? Может быть, потому что он не получает дома этого одобрения?

Ребенок подрался — почему? Может быть, он защищал себя? Может быть, что-то отстаивал? Может, это было выражение его агрессии? Тогда откуда в нем агрессия? Чем он недоволен? На что или на кого он злится?

Ребенок прогуливает уроки. Почему? Если он ходил в школу несколько лет, а потом перестал хотеть туда ходить, о чем-то это говорит? Может, у него конфликтная ситуация с учителями или сверстниками? Может, он не хочет чувствовать себя глупым и неуспешным на каких-то уроках, в которых он отстал?

Он украл — почему? Почему не попросил? Боялся, что не дадут? На что такое важное нужны ему деньги, что он идет на воровство? Чтобы купить что-то, очень нужное ему? Чтобы выделиться или быть своим среди сверстников?

Ребенок врет. Может, не хочет признаваться, что поступил плохо, боясь стать плохим в твоих глазах? Может, просто не верит, что его поймут? Может, вранье дает ему возможность создать о себе более выгодное представление? Может, он просто видит мир и жизнь по-другому, и то, что ты считаешь враньем, его видение, или его фантазии?

Какие бы поступки детей мы ни анализировали — мы всегда найдем много возможных причин такого поведения. И нам нужно найти ту, единственную, которая и ответит на вопрос — почему это произошло. Она и определит — как нам реагировать на произошедшее. Но если мы внимательно подумаем обо всех этих возможных причинах — мы не увидим плохих причин.

Действительно, ребенку нужно самоутверждение, и он просто вынужден получать его где-то, если не получает дома. Что плохого в этом мотиве? Ничего! Но, как ни странно, этот хороший мотив иногда приводит к плохим поступкам. Ребенок старается в чем-то «отличиться», делать то, за что его зауважают сверстники, даже если это «что-то» — плохое.

Отстаивание своей позиции, защита каких-то своих убеждений или мнений, — хороший мотив. Но приводить он может и к дракам, и к вранью. Отстаивание чувства собственной значимости, ценности, желание остаться в глазах других хорошим и любимым — тоже может приводить и к вранью, и к прогулам.

Сколько бы поступков наших детей мы ни анализировали, мы увидим, что всегда есть какие-то причины, заставляющие ребенка поступать «плохим» образом. И причины эти, мотивы поступков детей всегда хорошие. И если ты сам, проанализировав поступки своего ребенка, докопаешься до этих мотивов, ты сам в этом убедишься: мотивы поступков — всегда хорошие, но они могут приводить к плохим поступкам.

Точно так же, как мы родители, имея такие замечательные мотивы, воспитывать наших детей, делать их лучше — совершали иногда плохие поступки по отношению к ним: унижали их, отвергали, разрушали их совершенство и целостность. Наши самые лучшие побуждения не мешали нам поступать плохо. Чем наши дети отличаются от нас?

И если ты признаешь сам факт, что мотивы поступков наших детей хорошие, — ты поймешь, что детей не за что ругать. Им нужно помочь, исходя из их самых лучших побуждений, находить правильные средства, установить некие рамки, осознать некие правила. Я помню, как в детстве моей подружке, пятилетней Вальке, досталась от мамы порка — за то, что она, оставленная дома одна, к приходу мамы, чтобы ее «порадовать», — вырезала из штор цветочки, куда ее рука доставала. Мама — не порадовалась, увидев в поступке дочери крайнюю степень баловства. Ох и орала Валька, когда ее пороли! А сколько обиды было в ней, когда она рассказывала мне, как старалась к маминому приходу вырезать побольше цветочков! Сейчас, смотря на эту ситуацию со стороны, я понимаю: никто из взрослых не увидел ничего хорошего в ее желании порадовать маму, никто не понял этих хороших мотивов, и главное, ее непонимания рамок и границ дозволенного. Иначе бы ее не били, а спокойно объяснили, что вырезать цветочки можно только из бумаги.

Любить ребенка — это и значит понять, что им движут всегда самые хорошие побуждения, причины. Любить ребенка — это найти, увидеть, понять эти причины, приводящие ребенка к конкретным (иногда плохим!) поступкам и поведению.

Любить ребенка — это, поняв эти причины, помочь ему в будущем действовать правильно. Совсем недавно мой драгоценный внук совершил поступок — самостоятельно и тайно отрезал себе челку.

— Мне нужны большие ножницы, — сказал он мне, работающей за компьютером.
— Нет, дорогой, большие ножницы тебе брать нельзя, у тебя есть маленькие, режь ими.
— Но мне нужно кое-что отрезать…
— Подожди, я освобожусь, помогу тебе отрезать, — ответила я и углубилась в работу. Потом покормила его ужином и уложила спать.

Утром, зайдя в комнату дочери, которая повела ребенка в сад, я застала картину «парикмахерской». На полу лежали остриженные волосы, на стуле — машинка для стрижки волос. Вернувшаяся из детского сада дочь сообщила:
— Мне пришлось с утра стричь ребенка. И в ответ на мое удивление сообщила:
— А ты не видела, он вчера отрезал себе челку?
— Как отрезал? — не поняла я, удивляясь, когда он мог это сделать, и как я могла этого не заметить? Потом поняла — он сделал это перед сном. Потом, приготовившись ко сну, выключил свет, лег в кровать и позвал меня — как всегда поцеловать его перед сном. Вот я в полумраке комнаты и не заметила изменений в его внешности.
— Ты не представляешь — он обкорнал себе всю челку, просто отрезал ее целиком. (Спустя некоторое время, разбираясь в его комнате перед привозом новой мебели, мы нашли эту челку лежащей за шкафом. Это действительно была целая челка, отрезанная, по-видимому, одним движением руки и спрятанная за шкаф, чтобы никто не нашел!)

Оказалось, у этого поступка — смешного и одновременно неправильного, было (как всегда во всех поступках детей!) простое объяснение. В детском саду должен быть утренник. Воспитатель сказал ребенку, играющему главную роль в утреннике, — тебе нужно постричься! Просьбу воспитателя, которого ребенок любил и уважал, конечно же, надо было выполнить! Но мамы, которая стригла ребенка специальной машинкой, дома нет, и она все никак не приходит. Маруся занята, и он знает, что ей нельзя мешать, когда она пишет. Но постричься надо — потому что об этом просила воспитательница. Значит, надо постричься самому! Что он и сделал!

И утром, когда пораженная мама увидела, как он над собой «поработал», — он и объяснил ей, что у него просто не было другого выхода!
— Ну и как ты к этому отнеслась? — спросила я у дочери.
— Как отнеслась? Похвалила его за самостоятельность. Сказала, что он молодец, потому что сам принял решение, и сам его осуществил. Но объяснила ему, что стрижка — это сложный процесс и самому себе ее делать очень сложно. Попросила, чтобы в следующий раз, когда ему нужно будет постричься, он дождался моего прихода, или позвонил мне, или сообщил об этом тебе, в общем, чтобы он сам себя больше не стриг.

Мы посмеялись надо всей этой историей. Еще больше посмеялись, когда нашли эту отрезанную целиком и спрятанную за шкафом челку. Этим все и закончилось: ребенок действительно действовал исходя из лучших мотивов!

(Маруся Светлова)

Naddinka,про перегруженного ребенка чувством вины скажу так (Это мне психолог прием подсказала)
вот когда неделями просто невыносим и с каждым днем все хуже (у старшего были такие периоды и не раз) я садилась и просто начинала разговор, а потом так тихо и спокойно, поцелую, поглажу и говорю "Ведь ты у меня хороший, такой умный и замечательный, просто немножко забыл какой ты есть и теперь почему-то ведешь себя не как мой прекрасный сильно любимый сын, а как не очень хороший, непослушный мальчик". сын сразу начинал плакать. поведение улучшалось
психолог говорила, что во времена кризисов нельзя ему говорить прямо - ты плохой! станет хуже
вот это "как" значительно меняет дело в детской голове
т.е. он может выбрать, стать опять хорошим, каким он и является или стать "как тот плохой мальчик, который сроду не он"
хитро придумано и на моем сыне работало безотказно :mrgreen:

Liza Caddy,интересно,а на моем муже сработает? Похоже последнее время начинаю к этой тактике склоняться.

Мама Тёмы,обязательно
тетка мужа моего на своих оболтусах 25-летних этот эксперимент проводила - работает
а уж на моем муже и подавно. он ласку любит, только вместо "плохой мальчик" у меня более емкое слово :смеется: но суть та же

Да,я тоже про тактику,только надеюсь не заплачет,а пальцем у виска покрутит.

Liza Caddy
психолог говорила, что во времена кризисов нельзя ему говорить прямо - ты плохой! станет хуже

А разве в другие времена можно?

Naddinka,в другие времена мой например может возразить - с чего бы я плохой? от того, что штаны на заборе порвал? дык это я так....... ну и так развить тему, заслушаешься и забудешь чего собственно гневно в комнату ворвалась
кризис другое. творит просто чо попало. невозможно разговаривать. весь как ежик в иголках. на контакт не идет
ребенку и так плохо, и еще ты ту со своим "плохой"
вот психолог и настроила меня так, что воспитывать жестко (как я) надо когда все хорошо, когда буйным цветом кризис расцвел- надо лаской.

заслушалась вас)))

Любить ребенка - это ... понять его чувства
==============================

Одна хорошая «ответственная» мама, воспитывающая сына, жаловалась, что ребенка не заставишь сесть за уроки, что он невнимательный и безответственный. Она видела, что у ребенка нет интереса в учебе, что он предпочитает смотреть мультик или играть, чем делать домашнее задание, что его не добудишься в школу. Она видела поступки ребенка, и поступки эти ей не нравились.

И она боролась с поступками — заставляла бросать интересную игру и сесть за уроки. Дотошно проверяла написанное и заставляла по пять раз переписывать. Запирала ребенка в комнате, пока не сделает уроки. Не пускала гулять во двор. Отказывала в сладком, потому что не заслужил своим безответственным отношением к учебе.

Но почему ребенку уже в первом классе не хотелось идти в школу? Его чувство неуверенности, страх перед учительницей, ссора с мальчишками-одноклассниками, отчего он чувствовал себя одиноким и отвергнутым в классе, — все это оставалось невидимым для нее. И ее ребенок оставался со всем этим — одинокий и отвергнутый еще и ею.

И когда она вывалила на меня все свои чувства по этому поводу — свое возмущение, негодование, свое разочарование в ребенке, свое отчаяние от собственного бессилия, просто свою усталость и расстройство — я не могла удержаться, чтобы не сказать ей:
— Сколько чувств вы испытываете! И как вам нравятся ваши чувства! Как вы видите свои чувства! Как ваш фокус внимания направлен на ваши собственные чувства! А где чувства ребенка? А что вы знаете о них? Что чувствует ваш ребенок, если он не хочет идти в школу?

И мама — не могла ответить. Потому что действительно видела одни только внешние проявления ребенка, и обращала внимание только на свои собственные чувства!
И как часто это бывает с нами, родителями! Мы обращаем внимание на свои чувства. В нас много своих чувств. В нас бывает много недовольства ребенком, возмущения им, его бессердечностью или бесчувственностью. В нас есть горячее негодование тем, что ребенок что-то не делает, или что-то делает не так. Мы испытываем бессилие, переживаем разочарование или страдаем от «эгоизма» детей.

Но так ли хорошо мы понимаем и знаем чувства наших детей? Мы иногда даже забываем, что их дети — живые, чувствующие существа. Что им может быть больно, что они могут огорчаться или обижаться, что они могут страдать, переживать, бояться, стыдиться, возмущаться и ненавидеть!

Но если мы не понимаем, не видим их чувств — как можем мы их понять? Но именно чувства ребенка являются одним из главных мотивов, определяющих все его поведение. Его чувство одиночества заставляет его совершать какие-то поступки, чтобы привлечь к себе внимание (и как много среди таких поступков — плохих, глупых, поспешных!) Его чувство ненаполненной ценности и значимости — заставляет совершать какие-то выходки, за которые мы потом его критикуем. Его желание быть любимым, принятым — влечет его в отношения (иногда далеко не лучшие!), к людям (иногда далеко не лучшим!) Его усталость или просто плохое настроение, недовольство собой — приводит его к «плохому поведению», к тому, что мы, взрослые, называем капризами, «мотанием нервов».

Но мы, взрослые, сами иногда так же «плохо» себя ведем, срываем свое раздражение на других, капризничаем, совершаем глупые поступки, даже осознавая, что делаем неправильно. Мы делаем это тогда — когда нам плохо внутри! Именно тогда, когда нам плохо внутри, когда мы полны негативных чувств, — мы и ведем себя плохо «снаружи»! И наши дети, опять же, ничем не отличаются от нас, взрослых.

Дети плохо себя ведут только тогда, когда им плохо внутри! Вот почему нам, взрослым и надо чувствовать не только свои собственные чувства — но и обращать внимание, пытаться понять — что чувствует ребенок!И если мы видим плохое поведение ребенка — первое, что мы должны сделать — это спросить себя — что он сейчас чувствует, если он так себя ведет!

Любить ребенка — это и значит понимать его чувства. Любить ребенка это значит, увидя плохое поведение ребенка — понять, что ему самому сейчас плохо — поэтому он так себя и ведет. Любить ребенка — это значит, поняв, что ему сейчас и так плохо — не делать ему еще хуже своей критикой и непринятием. Любить ребенка — это понять его чувства и помочь им измениться. И, когда изменятся его чувства — изменится и его поведение.

Когда мы сами совершали какие-то «плохие» поступки, продиктованные нашей неуверенностью или одиночеством, нашей потребностью в любви или желанием отстоять собственное достоинство — мы меньше всего нуждались в критике, отвержении, наказании. Нам в такие минуты нужно было, чтобы нас кто-то понял, помог нам понять, что с нами происходит. Нам нужен был кто-то, кто поверил бы в нас, подсказал нам выход из ситуации. Нужен был кто-то, кто бы нам посочувствовал — в лучшем смысле этого слова, почувствовал бы то, что чувствуем мы, и, понимая нас, поддержал нас в этой ситуации.

Ребенку в такие минуты тоже нужна поддержка — наше сочувствие, наше понимание его чувств. И понимание его чувств поможет нам найти ту правильную интонацию в разговоре с ребенком, которая поможет вместе с ним проанализировать его поступки, не разрушая при этом его личности критикой и отвержением. Если ты понимаешь, что за дракой, в которой «отличился» твой ребенок стоит обида, задетое самолюбие, желание постоять за себя, или потребность показать свое превосходство, самоутвердиться, то тогда вместо критики: "Ты почему подрался, плохой мальчишка! Разве можно так себя вести!" ты скажешь:
— Я понимаю, почему это произошло. Ты обиделся на этого мальчика и хотел постоять за себя. (Тебе важно было отстоять свое мнение…Ты хотел показать, что ты сильный…) Я понимаю, что есть причины, которые заставили тебя так поступить. Но, чтобы стоять за себя (отстаивать свое мнение, показывать свою силу) — не обязательно драться. Драка — это плохой поступок. Постарайся так больше не делать!

Понимание чувств ребенка поможет найти слова или действия, наиболее подходящие в этой ситуации для воздействия на ребенка. Оградит тебя самого от поспешных, неправильных действий по отношению к ребенку, как когда ты действовал, не учитывая его чувств и состояния.

«Что с ним происходит?», «Что он сейчас чувствует?» — это вопросы, которые на все долгие годы нашего совместного пребывания с ребенком должны звучать в нас. Именно так. Не «что с ним делать?», а «что с ним происходит?» Делать что-то ты будешь потом — поняв, что с ним происходит

Много лет назад моя трехлетняя дочь, придя из детского сада, заявила мне:
— Мама, я в детский сад больше никогда в жизни не пойду!
Я уже не однажды слышала ее недовольство тем, что надо идти в сад, видела ее нежелание туда ходить, но каждый раз дежурно отвечала ей: «Ты что, не понимаешь, нужно идти в сад… С тобой некому дома сидеть… Ты что, не понимаешь, маме нужно денежки зарабатывать…» Сейчас же дочь говорила с такой категоричностью, так «яростно», что я, удивленная этой интонацией, этими чувствами, не ответила ей дежурной фразой, а спросила, что произошло, если она не хочет больше идти в сад.

— Я больше никогда в жизни не пойду в детский сад, — сказала она опять категорично, — потому что меня в саду воспитательница назвала свиньей! И начала рассказывать, расплакавшись, как она кушала во время обеда и пила компот, и как она поставила чашку с компотом на стол, но чашка упала, и компот пролился на стол и на пол, и воспитательница сказала, что если она такая свинья, то будет есть из миски и жить в туалете…

— Я в детский сад никогда в жизни не пойду! — закончила дочь так же категорично, и я, пожалуй, впервые вдруг почувствовала то, что чувствует мой ребенок: действительно — как можно после этого пойти в сад! Но — «маме надо денежки зарабатывать», и «с ней некому сидеть». Вечером я решила, что дочь я в сад, конечно, отведу, просто поговорю с воспитательницей, что так нельзя разговаривать с ребенком.

На другое утро я разбудила дочь в сад. Она проснулась, села в кроватке и сказала:

— Я не пойду в сад! И заплакала. И я, глядя на нее, поняла, что я не могу туда ее отвести. Просто нельзя такого обиженного, оскорбленного, боящегося воспитателя ребенка отвести в сад. Я просто чувствовала то, что чувствовала она, — и так понимала ее в ее чувствах!

Я позвонила на работу, объяснила, что у меня очень важные обстоятельства и я сегодня не могу выйти на работу. Отпросившись с работы, я подняла дочь и сказала:
— В сад ты сегодня не пойдешь, будем с тобой гулять, дома заниматься делами.

И как она обрадовалась моим словам! Мы провели дома вместе два дня. Два дня я не ходила на работу, понимая, что ребенок еще не отошел от страха и обиды. Что она не готова вернуться в ситуацию, где почувствовала себя униженной. На третий день я уговорила ее пойти в детсад, заверив, что я поговорю с воспитательницей, и та больше никогда ее не обидит.

Я действительно поговорила с воспитательницей, мягко и гибко, сказав ей, что я понимаю ее усталость и перегруженность, что у нее очень сложная работа — сразу заниматься столькими детьми, а я-то с одним иногда не знаю, что делать. Поэтому я понимаю, что она иногда может сгоряча прикрикнуть на ребенка или сказать что-то резкое. Но у меня нежная и чувствительная девочка, которая все очень близко принимает к сердцу. И на слово «свинья» она отреагировала так болезненно… Воспитательница, покраснев как маков цвет, мямлила что-то про то, что девочка ее не так поняла. Но поскольку я ее не критиковала, а мягко просила обратить внимание на тонкость и чувствительность ребенка, то она заверила меня, что все будет хорошо, что она постарается общаться с ребенком мягче, чтобы та ее не боялась.

А я, вернувшись на работу, испытала сильнейшее затруднение, когда сотрудники стали расспрашивать меня — из-за чего я два дня не выходила на работу? И когда я объяснила причину своего отсутствия, одна из сотрудниц — категоричная, застывшая женщина — бросила презрительно: «Подумаешь, телячьи нежности…» Я не стала с ней спорить. Но сейчас, когда вспомнила об этом случае, подумала, что слова ее были очень правильными. Действительно, это были телячьи нежности. Потому что дети — как маленькие телята — нежные, доверчивые. Они живые и чувствующие. И нам, умным, правильным и иногда бесчувственным взрослым, полезно чаще находиться в их телячьих нежностях…

(Маруся Светлова)

прочитала пока только 1 страницу. Я все-таки про зубы, т.к. задело. Я держала в кресле стоматолога свою 2-хлетнюю дочь. Младшую, которую еще грудью кормила ночами. Три посещения. Был сломан от падения зуб, его канал чистили (естественно с уколом), зуб реставрировали. Да, мы с ней в том возрасте воевали за чистку зубов. Утром и вечером. Но я не жалею. Потому что никому не пожелаю того же кошмара.
Сейчас без разговоров чистим.

Пошла читать дальше

Тан4ик,а что вас задело? что кто-то не заставляет их чистить??? каждая ситуация ведь индивидуальна, конечно, дочка Ваша испугалась сильно, и теперь почистить зубы и для нее важно. Но ведь дело не в чистке зубов,  а в том, что зубик сломался.

спасибо!  читаю )

Brigitte, меня задело то, что может кто-то решить, что гигиена не так важна. Кто-то подумает, что раз ре не нравится чистить зубы, то и не надо. А потом пульпиты и удаление зубов в раннем возрасте. Понимаете? Я об ответственности за слова.
И чистить зубы она и раньше не любила - она вообще не оч любит тактильные впечатления без своего желания.

Тан4ик, то есть выбирая между перспективой возможного пульпита и опасностью нанести психологическую травму ребёнку, вы выберете гигиену. Мы поняли Вас.

+

Naddinka, Brigitte, т.е. тут только одно мнение верное, и оно ваше? Я тоже поняла вас
Вы сейчас теме своей же противоречите 🙂

Тан4ик, почему? Я просто уточнила Ваш выбор.

+

Тан4ик,почему, я Вас просто спросила, дети разные, моя так верещит если я что-то заставляю ее делать, что я опасаюсь за ее психику, мне было в один момент проще отпустить ее, не заставлять и только лишь своим примером и перспективой боли в зубах подтолкнуть к самостоятельной чистке, вот и все

Любить ребенка - это ... помнить себя маленькими.
==================================

Много лет назад, когда я была маленькой девочкой, я ходила в школу мимо большой акации, растущей на углу соседней улицы. Эта была акация с мощным стволом, с ветками, растущими высоко — не достать рукой. Она росла на повороте, и для меня, маленького ребенка, идущего в школу, до которой нужно было пройти пешком не одну улицу, она была одним из пунктов отсчета. Сначала будет акация, потом — поворот на большую улицу, потом — небольшое болото с кваканьем лягушек и берегом, поросшим камышами, потом — автобусная остановка, на которой лучше было не ждать автобуса, — в нашем рабочем поселке автобусы ходили редко и нерегулярно, Потом, как на финишной прямой, длинная улица вдоль шоссе, на которое мама запретила выходить, чтобы, не дай бог, машина не сбила. Потом, на повороте, — дом вредного мальчишки, хулигана и двоечника, который не раз дразнил нас, девчонок, и однажды даже бросал в нас камни.

Его дом я всегда старалась пройти быстро — на всякий случай. Потом — несколько двухэтажек с двором, перетянутым веревками, на котором в любое время года сушилось белье. И за ним наконец, школа. А на обратном пути — эти пункты отсчета шли в обратном порядке. И акация была последним и самым желанным — за ней начинался поворот на мою улицу.

Много лет я, проходя мимо акации, задирала голову вверх, чтобы полюбоваться ее ветками, останавливалась под ней в пору цветения, чтобы окунуться в густой сладкий аромат. Иногда потрогать ее, прикоснуться к ее мощной коре. И все это дерево с сильным стволом, растущее с наклоном под небольшим углом, как бы еще более подчеркивало, отмечало этот поворот, угол между двумя улицами.

Я ходила этой дорогой несколько лет подряд, пока не перешла в другую школу и маршрут мой изменился. Прошло около тридцати лет, и неожиданно я попала в это место. Я шла своим детским маршрутом, испытывая волнение. Я дошла до поворота, еще издали увидев знакомый наклон акации. И остановилась в растерянности. Потому что это была не она. И это не могла быть не она — какая еще акация могла расти на этом месте? Но это была не она. И я подумала сначала, как подумала бы о человеке, — постарела, усохла, уменьшилась. На углу росло обычное, совсем небольшое дерево, я бы даже сказала — маленькое дерево для такой породы, как акация. С небольшой кроной, до веток которой я, встав на цыпочки, дотянулась рукой. С крепким стволом, который никак не назовешь мощным.

Я стояла у дерева, трогала его, пытаясь понять: куда все исчезло? Хотя что тут было понимать? Это я выросла и стала большой. А дерево каким было, таким и осталось. И мне так понятно стало выражение «Когда деревья были большими». Да, мое детство — это было время, когда деревья были большими, потому что я была маленькой. Поэтому маленькая акация казалась такой большой, крепкой, а ее ветки — недосягаемыми.

И именно тут, стоя под этой обычной акацией, вспомнив о детском ощущении ее недосягаемости, я и вспомнила ситуацию, связанную с этой акацией. Моя мама должна была вернуться после длительного отъезда на учебу. Как я ждала ее возвращения! И как я хотела к ее возвращению сделать что-то такое, что-то придумать, как-то ее встретить. Мне хотелось встретить ее цветами, но где взять цветы первокласснице, живущей в рабочем поселке, в котором никто эти цветы не продавал, и на которые у нее просто не было денег? И ответ мне подсказала цветущая акация — эти цветы были прямо над моей головой. И эти цветы, казавшиеся мне такими недосягаемыми, с таким удивительным ароматом, который можно было вдыхать непрерывно, показались мне необыкновенным подарком для мамы.

Мысль порадовать маму цветами акации была так восхитительно красива, что я загорелась этой идеей. (О бедные дети! Как часто то, что они считают важным и таким необходимым, чему, как они думают, должны обрадоваться их родители, взрослым людям не кажется ни важным, ни необходимым, а иногда является просто неприемлемым!) Подарок для мамы был найден. Осталось только его достать. Я даже не делала попыток дотянуться до веток — они росли слишком высоко. Нужно было лезть на дерево. Но это было для меня невозможным. Не потому, что это было опасно, думаю, что я вполне могла бы долезть до нижних веток, усыпанных гроздьями цветов. Но я была очень воспитанной, очень приличной девочкой. Я была примерной ученицей в классе — как могла я полезть на дерево, как мальчишка!

Поэтому ответ пришел сам — нужно было попросить какого-нибудь мальчишку, чтобы он влез на дерево и нарвал мне цветов акации. Мальчишка тоже нашелся, он жил во дворе за забором, у которого росла акация. Я даже знала, как его зовут, и однажды, идя из школы, увидев его во дворе, я, преодолевая стеснительность и робость, от которой страдала, как очень послушная и правильная девочка, подозвала его и сбивчиво, но стараясь быть очень убедительной, попросила его залезть на дерево и нарвать мне цветов.

Мальчишка был практичным и совсем не таким «правильным», как я. Он помолчал, выслушав мою просьбу, потом сказал: — Хорошо, я тебе нарву цветов, а ты мне заплатишь рубль. Рубль! Это слово прозвучало для меня как приговор — никакого рубля у меня не было и быть не могло. Мне, семилетней девочке, давали пять копеек в день на пирожок в школьной столовой, помимо уже оплаченных школьных завтраков. А тут рубль! Мальчишка был несговорчив.

— Бесплатно сама лезь на дерево! — сказал он, почувствовав себя хозяином положения. Мы начали торговаться, если так можно сказать о разговоре семилетней девочки и мальчишки, которому было лет девять-десять.

— Хорошо, сколько денег ты можешь мне дать? — спросил он меня. И я быстро подсчитала — до приезда мамы было четыре дня — значит, я могла дать ему двадцать копеек, отказавшись от четырех восхитительных горячих пирожков с повидлом, которые выпекала в школьной столовой повариха тетя Маша, сама похожая на пышный пирожок.
— Этого мало, — сказал он мне. — Давай еще чем-то плати. Но чем я могла заплатить мальчишке? И тогда он предложил:
— Принеси мне еще мелок из школы, тогда договоримся… Мелок из школы! Это прозвучало для меня как еще один приговор. Школьный мелок — это было богатство. Это была мечта каждого младшего школьника (не продавались тогда в магазинах наборы мелков!). Иметь мелок, которым можно рисовать на асфальте классики, просто рисовать — могли не все.

— Где же я могу взять тебе мелок? — оторопело спросила я.
— Как где? — удивился этот «неправильный» мальчик. — В школе, где же еще.
— Ты хочешь, чтобы я украла мелок? — спросила я, не веря своим ушам.
— Ну да. А чего тут такого? Подошла на перемене и взяла незаметно. У вас же мелки всегда под доской лежат. Это наша учительница их на столе держит — у нее не стащишь!

Я была настолько раздавлена этим предложением, что только головой покачала, я не могла воровать. Я была для этого слишком хорошо воспитана.
— Как знаешь, — фыркнул мальчишка, — я тебе свои условия сказал — двадцать копеек и мелок. Думай…

И я начала думать. Я думала по пути домой, я думала дома, пытаясь делать уроки. Я не хотела об этом думать, понимая, что этот мальчик предлагает мне сделать такое, что об этом даже думать не стоит! Но — мама приезжает через четыре дня, а подарка еще нет! А цветы акации — что может быть лучше для подарка маме?

Утром следующего дня я приняла решение — я сделаю это. Я сделаю это ради мамы, чтобы ее порадовать. Я сообщила этому плохому мальчику, что выполню его условия. Но как сложно мне было их выполнить! Не съесть пирожок и отложить пять копеек — это было сущим пустяком по сравнению с теми моральными мучениями, которые я испытывала, глядя на мелки, лежащие под школьной доской.

Эти новенькие граненые белые мелки стали для меня наваждением! Я думала только о них, я отвлекалась на уроках, я застывала, когда оказывалась рядом с доской, глядя на такие желанные и такие недосягаемые мелки. Первые два дня я мучилась тем, что мне надо сделать. Мне нужно украсть — и эта мысль не давала мне покоя. Потом два дня я мучилась мыслью, как это сделать.

В классе постоянно кто-то был. Я боялась, что меня поймают на месте преступления или кто-то наябедничает. Я боялась, что учитель, заметив пропажу мелка, спросит, кто его взял. И мне придется признаться — я ведь была хорошая и честная девочка! Но разве можно было в этом признаваться! Но, если я не признаюсь, я, кроме того, что стану воровкой, стану еще и обманщицей! Я вся в школе и дома истерзалась от этих мыслей. Я вся истерзалась, потому что время текло неумолимо, мама уже вот-вот приедет, а я еще никак не могла осуществить свой план. Уже пятнадцать накопленных копеек лежали, завернутые в клетчатый лист бумаги на дне портфеля. А я никак не могла украсть мелок!

И наконец свершилось! Я улучила момент и с бьющимся сердцем успела схватить мелок, выходя последней из класса, когда шла домой. И всю длинную дорогу до дома я шла с этим бьющимся сердцем, с пылающими щеками, жар которых я просто ощущала. Я это сделала — я украла мелок! Мальчишка получил обещанное вознаграждение.

С ловкостью обезьяны он залез на дерево и нарвал мне цветов. Я, придя домой, поставила этот «букет» в банку с водой, спрятав ее на подоконнике за шторкой, чтобы мама не сразу их увидела. Пусть это будет для нее сюрпризом. На следующий день я мчалась домой из школы, отмечая эти привычные пункты отсчета. Дом мальчишки хулигана… Автобусная остановка… Акация на углу… Вот моя улица, вон виден мой дом, в котором уже должна быть приехавшая мама, и я подарю ей сейчас необыкновенный букет, и как она будет рада! Мама так обрадовалась, увидев меня! Она обнимала меня и спрашивала, как я себя вела, как я училась, а я вырвалась из ее рук, и примчалась к ней со своим (таким «дорогим» для меня!) букетом.

Я протянула маме цветы, она взяла их, понюхала и, отложив в сторону, продолжила спрашивать меня и папу о чем-то, рассказывать о своей поездке. Цветы лежали на столе, такие ненужные, потом их убрали в коридор — мама что-то выкладывала из сумок на стол. Вечером их, подвявшие, бабушка выбросила в помойное ведро. Я вспомнила эту историю, стоя под акацией. Вспомнила свои детские терзания — действительно терзания и мучения маленькой души — что делать? Как сделать? Эти детские чистые иллюзии — как все порадуются тому, чему радуется он!

Ведь реакция моей мамы (я не осуждаю ее за это!) была совершенно нормальной реакцией взрослого человека на несколько веток обычной акации. И на фоне радости встречи, кучи информации, которой была полна она и все, кто ее ждал, эта акация ровно ничего не значила. Но только не для меня.
И именно ощущение мира ребенка, переживаний ребенка, ожиданий ребенка — просто обрушились на меня, стоящую под акацией, которая во времена моего детства казалась такой большой.

Этот мир переживаний, чувств, ожиданий — был в каждом из нас, когда мы были детьми. И теперь уже наши милые дети живут в этом своем детском — и совершенно не детском — по силе переживаний, эмоций, ожиданий, страстей, которые они переживают — мире! И понять этот мир и эти переживания можно, только если ты помнишь это время — когда деревья были большими, а ты сам — был маленький.

Что бы ни творили наши дети сейчас — весь этот опыт детских переживаний у нас есть. Мы сами что-то разбивали или ломали, поэтому мы точно знаем — что чувствуешь, когда что-то ломаешь или разбиваешь. Мы получали иногда плохие оценки, поэтому мы знаем, что чувствуешь, когда идешь домой с ожиданием реакции родителей!

Мы знаем, какой стыд, раскаяние и неловкость чувствует ребенок, когда понимает, что опять не оправдал надежд родителей, — потому что сами были такими детьми. И если бы мы только помнили — свое детство и себя в своем детстве! Как легко нам было бы понять наших детей, и какие другие воздействия мы бы на них оказывали!

Иногда я предлагаю родителям вернуться в свое детство, провести там виртуально день своей детской жизни — от момента просыпания в своей кроватке до игр во дворе, или уроков в школе, до ужина всей семьей — с ощущением атмосферы семьи и всех своих детских чувств, мыслей, переживаний. И каждый раз родители, возвращаясь в свое детство — погружаются в целый мир ощущений, красок, запахов, нешуточных переживаний, ожиданий, разочарований. В целый мир чувств!

И каждый раз, обсуждая это, они поражаются этой глубине, многоплановости детских чувств, глобальности мира ребенка. И поражаются тому, что собственный ребенок часто кажется им каким-то простейшим существом — какие, мол, у него могут быть переживания, какие проблемы?

Но дети — такие же люди как и мы, только с маленькими телами. Любить ребенка и значит — помнить о глубине мира его переживаний, о серьезности и важности событий, происходящих в его жизни — соответственно его масштабу. А для этого — помнить самого себя ребенком — со своим внутренним миром, глубиной своих чувств, ожиданий, разочарований. Именно это даст нам возможность искреннего сочувствия ребенку.

Я видела однажды, как переживал внук отсутствие мамы. Она уехала в командировку, и он так ждал ее приезда. И грустил, что мамы нет. И однажды, придя ко мне с этой своей грустью, он обратился с просьбой:
— Маруся, в магазине у метро такая игрушка, ее нужно купить… — Нет, дорогой, я не пойду в магазин, у меня много дел, я не могу тратить время, — ответила я ему.
— Ну, Марусенька, ну пожалуйста, пойдем, там такая игрушка… — продолжал просить он.
— Детка, я понимаю, что ты хочешь эту игрушку, — сказала я, — но я туда сегодня не пойду… Это далеко, и у меня нет на это времени. Попроси папу. Вы с ним сейчас поедете к бабушке, может, он согласится заехать в магазин.
— Нет, — грустно сказал ребенок, — папу не убедить… Я попрошу, но он, наверное, не согласится…

И когда пришел папа, ребенок, с лицом, на котором читалось искреннее, проникновенное желание сказал:
— Пап, давай заедем в магазин — там такая игрушка…
— Нет, никакой игрушки, — сказал папа. — Мы опаздываем, нам некогда заезжать в магазин…

Ребенок опустил голову, вздохнул обреченно. И я, наблюдающая за всей этой сценой со стороны, умилилась этой грусти, даже печали — как все не складывается. Он стал собираться. Начал обувать кроссовки.
— Надевай ботинки, — сказал папа.
— Но я хочу кроссовки. Я не люблю эти ботинки.
— Никита, на улице холодно, надевай ботинки… — сказал папа. Ребенок начал надевать ботинки. И на его лице я увидела выражение искреннего горя. Настоящего горя, которое испытывает иногда взрослый человек, когда все не получается, не складывается, когда день, как говорится, не задался.

Одно к одному. Мама уехала. Игрушку не покупают. Кроссовки надеть не разрешают. Это были детские проблемы, маленькие проблемы, маленькие обиды. Но я знала — в масштабах ребенка — они были большими, настоящими. И он переживал их серьезно, глубоко, как взрослый человек переживает свои большие, взрослые проблемы и горести.

Мое сердце просто переполнилось сочувствием к нему. Я же помнила свои детские переживания и их масштабы — когда деревья были большими. Я отозвала зятя в сторону и попросила:
— Пожалуйста, зайдите с ним в магазин. Ты можешь не купить ему эту игрушку, если она того не стоит, но хотя бы зайдите в магазин, чтобы вместе посмотреть игрушки. Найди несколько минут, ему важно сейчас туда сходить… Зять посмотрел на меня удивленно, а я попыталась объяснить:
— Он грустит, он очень переживает, что мама не приезжает, а тут еще одна беда — никто не понимает, как важно ему купить эту игрушку. И когда они ушли, я подумала — как уязвим мир ребенка! Как тонко они чувствуют и переживают! Гораздо тоньше, чем мы, взрослые, потому что мы уже стали толстокожими. И — как осторожно и бережно надо относиться к этому тонкому миру детских переживаний!

(Маруся Светлова)